— Я знаю, Синхил… — Джорем колебался — Скажи, ты думал о завтрашнем дне?
Камбер скрыл улыбку.
— Если после стольких лет ты научился понимать меня хоть немного, должен был не сомневаться, что я всегда беспокоюсь о грядущем, — негромко ответил он. — Я тоже нервничаю, сынок. Просто не вижу способа отказаться от того, что должен совершить.
— Может, ты прав. — Глаза Джорема скрылись под белесыми ресницами. — Наверное, это неизбежно. Но тебе не приходило в голову поискать другие пути? Что если не придется строить решительно все на лжи и обмане.
— Как это?
— В твоей власти узаконить свой статус.
— Каким образом? — прошептал Камбер.
— Приняв священнический сан, — ответил Джорем, обратив к отцу умоляющий взор. — Сделай это сейчас, и завтра ты войдешь в собор с чистой совестью. Ты можешь! Видит Бог, мы часто говорили об этом раньше. Еще в юношестве ты стал диаконом. Уже много лет ты вдовец. У тебя есть право на священство. Уверен, что в подобных обстоятельствах Энском сказал бы то же самое.
— Энском?
Камбер глубоко вздохнул и выдохнул, унимая стук неистово забившегося сердца, когда смысл слов Джорема проник в глубины его существа.
Быть священником, а не прятать под облачением пустоту. Эта мысль взбудоражила и одновременно напугала. В глубине души он всегда носил надежду когда-нибудь дать священные обеты. Его монастырское обучение сказалось на нем значительно сильнее, чем он сам раньше думал.
Но это было в прошлом, когда он еще был самим собой, а Элистер Келлен жил, имел ли Камбер Мак-Рори, присвоивший облик другого, смелость приблизиться к алтарю Господнему и просить о даровании священного сана?
Решится ли он совместить святое служение и греховный обман?
Может ли позволить архиепископу Энскому, примасу Гвиннеда и давнишнему другу, надеть на него епископскую митру, когда он не был к этому готов? Если же открыться Энскому, и тот согласится ввести его в сан, то будет виновен в двуличии, ибо согласится покрывать Камбера, хотя, конечно, он может и отказаться и публично обвинить его во лжи. Тоже вполне реальная возможность.
Но что если Камбер решится ничего не предпринимать, не обращаться к Энскому, что тогда? С завтрашнего дня у него больше не будет возможности избегать отправления обязанностей священника, положенных Элистеру Келлену, если он не хочет навлечь на себя подозрений. Однако не уклониться от этого означает подвергнуть опасности свою душу.
ГЛАВА XV
Хвалите Господа, все народы, прославляйте Его, все племена.[38]
Вздрогнув, Камбер вернулся к реальности, чувствуя на себе взгляд сына и не зная, как долго пребывал в мире грез. Он стиснул в пальцах кубок, едва не раздавив его, и почему-то он подумал, как нелепо будет выглядеть завтра на церемонии с перевязанной рукой, если бокал все же разобьется.
Усилием воли он заставил пальцы разжаться и опустил кубок на пол, затем глубоко вздохнул и лишь после этого посмотрел на Джорема.
— Должен признать, тут ты застал меня врасплох, — неуверенно произнес он, — Похоже, я все это время подсознательно отказывался рассматривать подобную возможность. Мы с тобой отлично понимаем, почему я должен совершить то, что делаю, но, видимо, я не осмеливался даже помыслить о том, чтобы довериться Энскому. Могу понять, если он воспротивится.
— Неужто ты и вправду думаешь, что он не поймет? — мягко спросил Джорем — Я лично уверен в обратном, а ведь вы с ним были дружны куда дольше.
Камбер опустил глаза, в задумчивости проводя пальцами по резному подлокотнику.
— Меня ты тоже хорошо знаешь, сынок. И в своих оценках ты совершенно прав. Церковь и вера значат для меня слишком много, чтобы опорочить их, лишив форму истинного содержания— Он поднял глаза и улыбнулся. — Просто я никогда не предполагал, что могу принять сан вот так, при таких обстоятельствах. Мне всегда казалось, это случится попозже, когда дети вырастут, и я смогу переложить заботы о графстве на плечи Катана Но теперь все изменилось. Катан мертв, его сын и наследник очень юн, а на троне новый король, который во многом и сам еще дитя. — Он вздохнул. — Но выбора нет. Подобно Синхилу, мне предстоит научиться вести ту жизнь, какую я сам для себя избрал.
Джорем на мгновение отвел глаза, потом снова посмотрел на отца.
— Значит, ты поговоришь с Энскомом?
— Думаю, да. Я хочу еще немного повременить и, если ты сумеешь сделать так, чтобы Райс и Ивейн оказались поблизости, я буду очень признателен. Вы трое будете моими свидетелями в случае согласия Энскома— Камбер несколько минут стоял неподвижно, глядя на огонь, умирающий в камине, потом перешел в молельню. В комнатке горела только красная лампада, и, зажигая свечи на алтаре, Камбер улыбался с наивной радостью простолюдина.
Нет, не надо никаких магических премудростей и ухищрений, он примет решение с чистой и ясной душой.
Опускаясь на колени у аналоя, он прикрыл глаза руками и несколько минут успокаивался, углубившись в слова молитвы, внутренне собираясь для важного шага.
Сомнения не покидали. Все ли последствия учтены? Стоило покопаться в себе, обратиться к памяти Элистера, добраться до границ подсознания. Камбер легко расстался с реальностью — переход в трансцендентное состояние был освоен им еще в юности.
Когда он вернулся и поднял голову, свечи на алтаре стали на целый дюйм короче. Задуваемое сквозняком пламя колыхалось и мерцало. Сверху, с креста из дерева и слоновой кости, на него с состраданием взирало ясное лицо Спасителя.
Камбер склонил голову набок, пытаясь заглянуть под прикрытые веки, и недовольно скривил губы, как делал это ребенком, потом улыбнулся и капитулировал. Ему показалось, будто лицо на распятии осветилось ответной улыбкой или свечи разом моргнули.
Все равно добрый знак. Он пойдет к своему старому другу Энскому. Откроет правду и положит ее к ногам того, кто одновременно был ему братом и духовным отцом. А потом, если Энском согласится, примет священный сан.
Только так можно пройти посвящение в епископы.
* * *
Плохо сознавая, что произойдет дальше, Камбер стучал в дверь Энскома. Он дышал с натугой, во рту пересохло, руки судорожно подергивались. Рядом, с факелом в руках, стоял монах-михайлинец.
Что думал о нем этот брат, заметил ли его состояние? Камбер молился, чтобы монах приписал его нервозность естественному волнению кандидата в епископы. Тишина за дверью делалась невыносима.
Потом в нее ударил кулак монаха, а он бормотал что-то о том, что слух у архиепископа сдает, уже не тот, что прежде.
Камбер замер с рукой, занесенной над дверью, — с другой стороны двери отодвигали засов. Отворил сам Энском. Заспанные глаза говорили о том, что он только что покинул постель.
— Прошу прощения, что тревожу вас в такое время, ваша милость, — заторопился Камбер.
— Элистер? — В голосе архиепископа звучало сонное недоумение, — Я полагал, вы давно в постели. Что-то не так?
— Не мог заснуть, ваша милость, мне нужно исповедаться. Вы не могли бы…
— Исповедать вас? — Энском оглядел бывшего викария и посмотрел ему в глаза, сон слетел с него. — Мне казалось, что у вас есть свой духовник-михайлинец, отче. Он что, в отсутствии?
Камбер отвел взгляд и вкрадчиво отвечал:
— Он не архиепископ, ваша милость. Есть обстоятельства, заставляющие обратиться именно к вам.
Камбер подкрепил свою речь многозначительным взглядом, и Энском посмотрел на него так, словно только что увидел. Махнув рукой, архиепископ отпустил факельщика, огонь поплыл по темному коридору, удаляясь, и Энском отступил в сторону, приглашая войти.
Пока он возился с дверным засовом, Камбер уже стоял в центре комнаты, не зная, куда спрятать глаза. Он был в смятении, самоанализ не избавил от страхов и робости перед наступающим моментом откровения. За Энскомом он, трепеща, вошел в молельню архиепископа, еще более изысканную, чем у Элистера. Хозяин молельни надел лежавшую на аналое бархатную епитрахиль.
— Благодарю, что приняли меня в столь поздний час, Ваше Преосвященство. Я не стал бы беспокоить вас, но мою исповедь нельзя доверить больше никому.
Энском приложился губами к епитрахили, расправил складки ночной рубашки, указал гостю место у аналоя и направился к алтарю.
Камбер, ухватив за рукав, развернул его к себе и начал возвращать свой облик.
— Что!..
На глазах архиепископа на затуманившемся лице проступали черты человека, отпетого в кафедральном соборе несколько дней назад. Энском привалился к стене и потянулся к своему нательному кресту. Его рот открывался и закрывался, наконец сложилось единственное слово: Камбер!
Камбер смиренно улыбнулся и опустился на колени у аналоя, на место, предназначенное ему.
